- До сегодня не крал, - жестко отрезал Андрей. - А сегодня ты вор...

Он едва успел увернуться от быстрого, наотмашь удара - так молниеносно бьет рысь когтистой лапой, - вскочил, перехватил тяжелую, неумолимую в своей силе руку, успел завернуть ее за спину и почувствовал, что все равно не удержит ее, даже если повиснет на ней всем телом. Но рука егеря вдруг ослабла, обмякла, плечи его вздрогнули, он захрипел и рухнул лицом в разодранную медведем землю. Андрей испугался, упал на колени, повернул его голову и замер - Леший плакал...

Андрей растерянно оглянулся, встал, отошел в сторону. Издалека проговорил:

- Федор Лукьяныч, ты что? Больно тебе, что ли, сделал?

Леший замычал, справляясь, простонал от стыда, сунул лицо в ладони, крепко потер его, будто затирал слезы внутрь, вдавливал обратно:

- Ничего, Андрей, это так - старый стал. Давай-ка костерок наладим, успокоимся. Только слова свои обратно возьми. Всю жизнь таких не слышал, не заслужил.

Андрей поспешно закивал (беру, мол, беру), стал суетливо ломать сушняк, чиркать спички, стараясь не видеть страшного и жалкого лица - в слезах, грязном медвежьем сале, крови.

Леший тяжело поднялся:

- Пойду умоюсь.

Пока его не было, Андрей сидел неподвижно, бездумно смотрел в огонь гнал от себя мысли, оттягивал трудное решение.

Леший подошел к костру, вытираясь выпущенным подолом рубахи, сбросил телогрейку, сел на нее и, покопавшись в котомочке, вытащил старую солдатскую фляжку в потертом матерчатом чехле.

- Давай-ка, Андрей, спокойно поговорим, разберемся.

- Да не о чем...

- Есть, участковый, есть, я, по правде, этого случая давно жду. Человек ты хороший, но еще молодой, поэтому часто несправедливость делаешь, а при твоей работе та несправедливость неисправимой может стать, - он не торопясь отвинтил колпачок фляги, наполнил его, протянул Андрею все еще дрожащей рукой. - Осторожней пей - спирт.